Бродкаст из Китая

Лариса Смирнова

Micronesia: a Land of “Shadow World Processes”
The Chinese people have stood up
Mao Zedong, September 21, 1949

The massive ruins of Ponape (Nan Madol - LS) speak in their weird loneliness of some dead, forgotten race
Frederick J. Moss
Through Atolls, 1899

Note:The Chinese version of this article was published by the Financial Times China edition:

道可道非常道: the way that you can follow is not the real way, so reads the first verse of Tao Te Ching, the semi-philosophical semi-religious “Bible” of Taoism. 岛可到非常岛, the island where I am going to travel is not any common island, so we joked, while I was preparing for my journey, with my friend Lam Dang, a Vietnamese-born American attorney who serves as the Legal counsel to the Parliament of  Micronesia.

In Micronesia, the region in the Pacific Ocean that encompasses the U.S. territories such as Guam, and several independent island nations, such as the FSM, time slides by slowly. The 47th Pacific Islands forum, attended, besides the FSM President Peter Christian and the Papua New Guinea Prime Minister Peter O’Neill, by the leaders of a dozen of other Pacific nations, lasted for five consecutive days from September 7th to September 11th 2016. Time-wise, the humble PIF took longer than the magnificent G20 summit in China’s Hangzhou that had actually preceded it merely by a couple of days.

Guam: “Know Each Other”

The road to Pohnpei, the capital island of the FSM, where the Forum takes place lies through the US territory of Guam, the most developed island in Micronesia that tacitly serves as a regional gateway of the kind. Logistically, it is relatively easy to reach Guam, primarily known for its two American military bases, one Navy and one Air Force. Guam is located within merely three and a half hours flying time from Taipei, Taiwan. Flights from Hong Kong, Shanghai, Tokyo, and Seoul are also eagerly available.

Surprisingly transparent and friendly for what it is, Guam overall feels like a calm Southern tropical town. The population is a mixture of the indigenous Micronesians called Chamorro, the natives of the island, Asian settlers especially of Chinese, Philippino, and Japanese descent, some Caucasians, and some immigrants from other islands of the Micronesian region.

The island offers nice hotels, beach resorts and even some duty free shopping.  The Japanese and South Korean tourists are especially abundant. The U.S. visa regime is more relaxed that in the U.S. mainland: visitors from Russia, for example, who would normally need a visa to enter the United States, can benefit from visa-waiver program upon arrival in Guam and be allowed to stay up to 45 days.

Guam residents feel totally at ease when we talk about doing business or spending leisure time. “We want more Russians here!” Joe, a beach worker says. “Before we used to have a lot more…” The Russians, I am told, are easy-going and tend to assimilate with the locals, except that “some Russian ladies used to walk topless on the beach, which is thrilling but actually illegal here”.

I mention that I live in China. And immediately find out that the Chinese appear to make the locals more defensive than the Russians: “they are good at investing in the hotels, they are already doing it here…” But it seems to be a matter of concern that the Chinese tend to set up their own systems with little regard to the local habits.

The presence of the military is noticeable through the abundance of fit people, including some in uniforms, as well as the occasional routine of a military “air show”, which turns out to be spectacular when performed in an incredibly clear tropical sky over the limpid ocean. The military culture also transcends the way people talk about politics: unlike in free of opinion capitals, in Guam, politics is discussed in Aesop language, or not at all.

“You know, in Guam, we cannot vote in U.S. presidential election”, one friend tells me with a look of an ironical reserve. When I casually mention that I am an international relations major, another acquaintance makes an immediate reference to the Logan Act: it turns out to be a late 18th century U.S. law that prohibits “conducting foreign relations without authority”, though no one has ever been prosecuted under it.

“Atungo’ na dos” (know each other) is the first entry to the University of Guam-compiled dictionary of Chamorro language. It reminds me of the Chinese military strategist Sun-zi: “Know thy self and know thy adversary”. We all feel, from the abstruse tension in the crispy burning air, that something else might be going on, but no one, unlike in loud debates in political capitals, tries to pretend that he is smarter or knows more than the others. And especially no one tries to explain what? how come? or why?

Pohnpei: “Whatever I Have Spoken is Crooked”

Although Pohnpei might sound like a really remote place, the actual flight time from Guam takes less than three and a half hours. The only carrier that serves the connection is United.  The plane heads for Honolulu, Hawaii, making several stopovers on its way, like a long-distance bus that connects several cities or a boat in the island part of Greece that brings travelers from one island to another. Pohnpei is the second stop on the route after Chuuk, another FSM state. The return ticket from Guam costs over 1000 dollars.

The first thing I see at the airport is the New Zealand air force jet. It brought, I am told, the food for the New Zealand delegation. “Why? I wonder. The food here should be safe.” Indeed, after polluted Beijing where I spent much of the summer, Pohnpei feels like an ecological oasis. “It is… Why won’t you try some sashimi?” is the answer. The lack of explanations starts to make my brain wonder and my stomach lose the appetite…

In the morning of September 8th, the Pacific Islands Forum takes a very slow start. Eating, we are told, is as important as attending meetings. Indeed, food is abundant, and the local “breadfruit” with coffee makes a perfect breakfast. While waiting, I start a casual chat with a Turkish diplomat Ersin Erçin, who came to Pohnpei straight after attending the G20 summit in Hangzhou. “Google my name”, he tells me.  The search shows that he had unsuccessfully competed, back in 2011, for the position of the OSCE Secretary General.

“Would you tell me, Ambassador, why the New Zealand delegation finds the food here unsafe?” He doesn’t know. In this place, at least, people seem to admit when they don’t know things.

Feeling bored, I decide to visit the local college library. The exhibits in the library are about a Pacific War veteran who, in 1945, conducted a fact-finding mission to Hiroshima and Nagasaki merely two months after the nuclear bombardments of Japan. I am moved by the humanity of the account: the exhibits specify that the man, who was honorary discharged from the Army shortly thereafter, returned to the US and lived a long life raising two kids with his wife.

I ask the librarian for the “Book of Luelen”, which is supposed to be the best historical account of Pohnpei. “Check the notes volume as well”, the librarian smiles handing over two brochures. “A dance song was included in a manuscript by a man named Ersin”, I find in the notes, and the improbable coincidence with my new Turkish friend’s name makes me burst in laughter.

So I decide to head back and find Ersin. “Did you know, I press him, that more than three-quarters of the population here are under age twenty-five, and half of the people are under age seventeen? And did you know that healthcare is one of the main issues on the island…”

My monolog is interrupted by a sudden thought that strikes me. Ersin is staring at me with his teasing eyes: “Poor guys…”. “Do they have nuclear pollution here?” I squeeze the scary phrase out of myself, as the memories about French tests in Moruroa atoll slide in disorder through my mind establishing the illogical relationship to the food safety. “Hmm, so who is testing? Ersin picks up cheerfully. The Americans? Or the French?”

A Google check of the distance to Moruroa shows there should be nothing to worry about. Yet I double-check with Christian Lechévry, a French diplomat in charge of Asia Pacific and a former advisor to President François Hollande: “Nuclear pollution? he looks thoughtful. I don’t think it is an issue here. The problem is rather obvious in the Marshall Islands, though”.

Monsieur Christian Lechévry (left)

During the relaxed opening ceremony in the afternoon of September 8th, the shamanic looking warrior dances by an aboriginal group take more time than the political speeches.

The forum staff is mainly preoccupied with putting flower garlands, called “mwaramwars” in the local language, on our heads, men and women inescapably.

Amidst humid jungle air, the voice of the Traditional leader of Pohnpei, who, I find out, is not supposed to be known by his personal name, extends hypnotically over a local stadium where the ceremony takes place:

“Our contribution to the world peace is peace within ourselves. We are not talking about war here because we don’t want that and we don’t do that. We are not talking about terrorism here because we don’t want that and we don’t do that. We are not talking about ISIS here because we don’t want that and we don’t do that”.

I am awakened by the audience laughter in reaction to the energetic President Christian’s remark: “My speech is going to be very long! So if you feel like falling asleep, it is totally okay!”

President Peter Christian speaking

“Pirakh me I pwahpwa” (whatever I have spoken is crooked), so goes a Pohnpei proverb. It reminds me of the second verse of Tao Te Ching: “A word said aloud is not the real word”. Or of the poem “Silentium” by the Russian poet and diplomat Fyodor Tyutchev. As the media would unravel later, at that very moment, the complex North Korean nuclear crisis that climaxed in the September 9th testing, was that “really” ongoing global event.

The ruins of Nan Madol, the castle residence of the Pohnpei king and now a UNESCO World Heritage site:

The larger part of Nan Madol ruins is now covered by water

Back on Guam: “Keep Yourself Alive”

On September 10, Lam and I fly to Guam. Lam, as well as President Christian, the Speaker of the Congress,  and a number of other Micronesian officials, are on their way to Washington. Lam is an old friend: he has worked in Micronesia for the last twenty one years, and we met seven years ago when I was working for the World Bank on anti-corruption issues.

“The French made me a knight in their Order of Merit”, he boasts jovially. And adds: “By the way, I thought that I would never see you again…” He probably wouldn’t divulge why not anyway, so I decide to skip the question and simply indulge in the pleasure of our brief and unexpected reunion.

It is through Lam and Robert Underwood, the President of the University of Guam and a former US congressman, that I get to know James Sellmann, the Dean of the College of Liberal Arts and Social Sciences. An expert in Chinese philosophy, Dean Sellmann is the kind of a scholar I tend to “click” or find a common language with.

Bust of Dr Tan Siu Lin (陈守仁), a Chinese philantropist, in the Guam University Library

Dean Sellmann takes no initiative in conversation, and we sit quietly in his office for a few minutes. “You’ve been to Pohnpei. That is my favorite one”, he observes finally, giving me the opportunity to ask questions.

A native of New York State, Dean Sellmann has lived in Guam for the last twenty four years. “It felt alright when I was young, he shares. But now I would like to be closer to my cousins and other family members”. “Are you married?” I ask, reluctantly getting involved in a personal conversation. He points at a picture:  “This is my beautiful Thai wife”.

We sit opposite to each other in an awkward silence as the memories of the Russian veterans start to drift through my mind. Those of the Second World War were, at least nominally, treated as heroes. Those of more recent wars are, usually, considered taboos. “Can you retire?” I wonder. “There is no retirement age here”.

Dean Sellmann hands over to me his paper on Taoism. “The passages that comprise the core chapters of the Zhuang-zi (an ancient Chinese thinker who would be equivalent to Aesup - LS) were mostly written during the Warring States Period (470-221 BCE) when people regularly died young”, I read. “The idea of living out your years or living a natural life span is a recurring theme in Zhuang-zi. Instead of seeking more, the Taoists are notorious for aspiring for less”.

And further: “Dying for your principles exhibits great honor and courage, but it also cuts short the means by which a person advances those principles. Death precludes being able to live well and properly. Thus, Zhuang-zi provides an alternative to Socrates’ and Mencius’ respective proposals that some values are worth dying for”.

“I should probably give you a ride”, James says candidly. “Puti Tai Nobio Street in Barrigada Heights”, I tell him the address, thinking of the excessively talkative airport immigration officer who advised me that “Puti Tai Nobio” means “a way without a boyfriend”, in Chamorro.

In the afternoon, the burningly hot air feels morose. A taifun alert has been issued for the evening. Around 5 pm, Marcus, my usually courteous host, shouts abruptly: “I am leaving in five minutes. If you want to join me to go to the beach, get ready soon!” I wake from my meditative mood, quickly pull on my swimming suit, and rush after him. “They are having a big military drill”, Marcus drops in the car.

吾生也有涯,而知也无涯 (Your life has a limit but knowledge has none), writes Dean Sellmann’s favorite Zhuang-zi. As I go swimming, the sky darkens, turning violet; the rain and the “air show” start almost simultaneously. The stars are invisible, but the roofs and the fences of the hotel are fluorescently golden… It is only the next morning in Taipei that I read in the newspaper that the night before the US Airforce flew two nuclear bombers from its base in Guam to South Korea in response to the North Korean nuclear test.

By Larisa Smirnova, in Xiamen, China, October 1st, 2016

World Migration Crisis: How We Got to Now, and What’s Up Next?

How sad the world is at evening!
You will know it if <…> you have walked through the world carrying an unbearable burden.
M. Bulgakov, “Master and Margarita”, Chapter 32 “Eternal Refuge”

All the lonely people
Where do they all come from?
All the lonely people
Where do they all belong?
The Beatles

The Chinese translation of this article by LB was published by the Financial Times Chinese edition on September 22, 2016:

The issue of international migration has attracted an unprecedented degree of public attention. Amidst the extreme migration crisis in Europe, the phenomenon of the “desperate loner” terrorism, recently on the rise in many places of the world and often perpetrated by immigrants, might be an unfortunate testimony to the fact that there are indeed migration-related situations that can amount to moral, psychological, and psychiatric dilemmas. 

It is true that the ubiquitous question of the public debate at stake in many countries, including the US presidential election and the UK Brexit referendum, is whether, if at all, a country needs any foreigners or whether they should all be kicked out. Whereas many scholars argued, validly, that immigrants can bring economic benefits to a country and that cultural exchanges are beneficial for knowledge acquisition, on the other hand, people may as well legitimately feel insecure when hearing news of terrorism or simply annoyed by the presence of those who look or behave differently.

Psychologists believe that humans have a natural need for “belonging” to a group. Therefore, from a migrant’s perspective, facing difficulties in integrating a society, exacerbated by endless legal hurdles of visas, residence, and work permits, can become extremely frustrating. Yet the migrants’ opinions tend to be stigmatized to the extent that only those who have the experience of direct exposure to their conditions can fully comprehend their frustration while most people who have never lived in a foreign country do not usually even think about it.

There are some simple steps that can save government money while greatly relieving the frustration of migrants that I have learned throughout my almost twenty years of dealing with migration in different capacities of a migrant in several foreign countries, a scholar, and a UNHCR refugee aid worker. My stance on the issue can be summarized in one principle: in order to create a virtuous migration circle, policies should prioritize self-reliant migrants with strive and ability to succeed.

Towards a fairer “migration mentality”
The “Darwinist” principle of helping the fitter in various situations, including migration, has been criticized, by many, as too capitalist or even too cynical. In my opinion, it doesn’t mean, though, that we should not extend a helping hand to those in need. Rather, it means that at any given point where resources are limited, regardless of how we got to that point, we should in the first place extend help to those people who are willing to accept it “actively”. That is to say, the assisted migrants should demonstrate their ability to leverage resources in order to become self-reliant and, ideally, reach a level when they can in their own turn help others, creating a virtuous circle and reducing the burden of their original benefactors. 

Unfortunately, however, the migration and asylum policies in many countries and places launched the exact opposite vicious circle. They restricted opportunities for the fit, poured the assistance resources towards, assumingly, provision of help to those in despair, but ended up creating a lot of waste throughout the process that includes maintaining costly bureaucratic migration control apparatus. These policies succeeded in making literally everyone upset, migrants and nationals alike: the workers because of their lost opportunities, the employers because of inability to hire workers of their choice, those in personal relations with foreign nationals because of inadvertently sharing the frustrating circumstances of their beloved ones.

Overall, the general course of events demonstrates that, wherever culturally different foreigners become numerous enough, tensions in the society tend to rise, and whoever finds themselves in a minority situation is vulnerable by definition. Theoretically, there is nothing to prevent any country from growing nationalistic to the extent of making a collective decision to simply expel all foreigners, like it famously happened with the Jews throughout history. In such a case, no better guarantee can be provided to foreigners than granting them, at some point, with citizenship rights. However, if more and more foreigners become citizens, sooner or later “citizens of foreign origin” will become the majority and the original natives a minority, as it famously happened in the Roman Empire as well as in most countries of the so-called “New World”. Within the next several dozens of years, this kind of transformation is likely going to take place in large parts of Europe, including my native Russia.

The search for resolution of the migration dilemma is essentially comparable to the Shakespearean “to be or not to be”. Yet we are talking about people with their unique lives, their emotions, happiness, and pains, so, it seems, some fairness should be pursued and can be found through answering the following two questions: First, how these foreigners ended up in a particular country? Second, at what time and under what conditions, if any, should they be granted citizenship and no longer be considered, at least legally, as foreigners?

Burden, profit, and humanism  
Migrants are usually divided into two broad categories: voluntary, often referred to as economic migrants, and forced, often referred to as refugees, a term that has its legal nuances but that I will use here for the sake of simplicity. UNHCR, the UN refugee agency, currently estimates that 65.3 million people are in situations of forcible displacement around the world, a more than threefold increase from ten years ago and that their number continues to grow by 34 thousand on a daily basis .

Rather, unfortunately, in dealing with refugees, national and institutional interests tend to prevail over personal dramas. One major issue at stake for countries is the so-called “burden-sharing”: in other words, if a war causes a massive flight of refugees from a country, which countries should be responsible for accommodating them, provided that their presence will almost inevitably impose financial or other costs on the recipient country?

A common sense fair answer to this question suggests that those responsible for the breakout of war should bear the costs thereof. Yet, in reality, refugees might either feel insecure in the country in conflict with their own, or feel emotionally reluctant to reach that country, or face an inability to do so because of geographical distance, legal hurdles, and other reasons. The immediate refugee “burden” will, therefore, be incurred by either those countries surrounding the conflict zone (such as Turkey in the case of the Syrian conflict) or countries neutral to the conflict (paradoxically, that includes, according to our observations, China in the case of the Ukrainian conflict).

The refugee “burden” may seem extremely unfair to the recipient countries unless they manage to effectively involve refugees in their economy and gain profit out of the otherwise unfortunate situation. The United States science and technology, famously, benefitted greatly from the influx of Second World War refugees from Europe, Albert Einstein being one illustrious figure in the cohort. 

However, the US Second World War luck is rather untypical. Under the auspices of the United Nations Refugee Convention, the one guarded by the UNHCR, many countries set up extremely cumbersome and costly “bureaucratically legalistic” procedures of determining who is and who is not a refugee. Going through the determination process can last for years, if not dozens of years, result in legal battles that may literally lead up to the Supreme Courts, and cost fortunes in terms of government and personal funds, wasted time and lost opportunities.

Less attention has been paid to migrants whose situation may be inasmuch dramatic as that of refugees: those who have stayed in a foreign country for a long enough period of time so they largely lost all ties with their country of origin. Most European countries responded to the aging of the massive generation of migrants who gained Europe during the post-Second World War economic boom, by opening up their citizenship procedures.

In China, the issue of legal status of foreign immigrants has not attracted much attention thus far because they represent but a tiny minority vis-à-vis the local population, and because, due to their small number, it used to be largely possible to handle them on an ad hoc and case-by-case basis. This situation will likely change in the near future, as those foreigners who came to China after the “reform and opening up” policy was launched will reach their retirement age, and as more numerous generations of migrants will come and stay in China.

Quick, effective, and simple
Back in 2006, I assisted a French government immigration department in streamlining their immigration and citizenship application processing. I believe that some simple measures that we took were helpful to relieve much of the migrants’ stress while saving the government funding and could be considered by policy-makers elsewhere.

First of all, we decided that it was fair to prioritize those migrants who could speak good French and were able to correctly prepare their application file. Common sense as it may seem, it was not necessarily obvious to everyone, because one of the policies in place suggested that the government officials should assist “integration” of migrants by encouraging them to learn French and helping them with filing their immigration applications. The difference of our approach was that we decided to start from the positive end by first rewarding those who already made the necessary efforts to learn the language and integrate the society, in the hope that others would spontaneously follow their example.

Second, we felt that spending resources on any empowerment-oriented project with potential knowledge or economic output was a more productive budget expenditure than policing or enforcing restrictions. In other words, assuming the choice is between either spending government money on setting up language classes for those willing to improve their linguistic skills, or buying deportation tickets to migrants who are not otherwise criminals and whose only fault consists in their failure to comply with various, often self-contradicting, migration regulations, which policy should be preferred? We found, not without systemic resistance, the former to be a more rational option.

Obviously, one important variable in the design of migration policies is a country’s willingness to submit the nationals to a labor market competition with foreigners. Based on my, likely subjective, observations, I believe that those countries, most of them common law, who have been less protective of their nationals, tend to be more successful in smoothly tackling immigration issues than those, frequently continental law countries, who have shown more fear of competition.

For example, when the EU expanded in 2004 to include 10 new members, the UK, Ireland, and Sweden were the only three countries which opened their borders straight away to workers from the new member states while most other countries introduced transitional restrictions. Also, when I was working for the World Bank, an international organization with predominantly American management culture, we were encouraged to introduce our spouses and partners for vacancies within the Bank, provided they satisfied qualification requirements. As one advisory note stated pretty straightforwardly, hiring spouses would be beneficial to both improve the psychological stability of the Bank’s employees and to save the new staff training fees, as “you have already trained your spouses by sharing your work experiences with them at home”.

Hence, the following few ideas might offer some insights to China. One of them is to allow foreign students to legally hold part-time jobs, as it is already the practice in many countries, a simple policy that has the advantage to increase the self-reliance of students and to reduce the need for scholarship funding. Another one is to open labor market to the spouses of nationals. Assuming family unity is a value and families should be allowed to stay together, if foreign spouses of a country’s citizens are not allowed to work or only allowed to work under a number of restrictive conditions (that is the case of China), the obvious question is: who is supposed to financially provide for the foreign husband or wife and for the children? The one who ends up penalized the most in this case is, likely, not even the foreigner but his or her citizen spouse!

* * *

Let me end this story with an anecdote. One French police intelligence department once found an ingenious “Gallic humor” solution to the issue of complying with the central government’s targets of the number of foreigners that had to be deported. On January 1, 2007, Romania was to join the European Union. After that date, the Romanians would no longer need visas to reenter France. In December 2006, the police agents secretly agreed with the illegal Romanians that their deportation would consist of “sending them back home for Christmas” on government expenses, but they would be able to safely come back after the holidays. An arrangement that, apparently, worked out just fine, but that would have, if publicized, certainly made many French, and not only French, citizens extremely jealous!

Stability and Innovation: a Balance that Will Determine Russia's Future
ad perpetuum Y.M.P.
He could separate personal honor from political convictions and <…> the superiority of forgiveness over revolutionary vengeance.
On Alexander Hamilton, by his biographer Ron Chernow

The Chinese translation of this article was published by the Financial Times Chinese edition on April 21, 2016:

When, in November 2015, the “Forbes” magazine ranked Vladimir Putin No. 1 most powerful person in the world for the third year running, its commentary ran as follows: “Putin continues to prove he’s one of the few men in the world powerful enough to do what he wants –and get away with it” . After that, the Russian and the world media were full of puzzled titles: “Why the Russians live poorer but support Putin more and more?” As to Putin’s own commentary, it was wise enough: “If you spend too much time thinking of your approval rates, you will have no time to do your job” .
Yet political support is an essential matter in politics and, though often deemed unpredictable, it is likely more calculable than it seems. Politics is, ultimately, about the process of decision-making by people. Depending on how the rules of decision-making procedure are set, political alliances are formed and compromises made to ensure enough support for a decision. Pure arithmetic: in the Russian parliament, we need over 50% of votes to pass most ordinary bills into laws, and over 75% for some especially important laws (the Constitutions provides for which kind of bills fall into these categories). In order to make an ordinary bill into a law, we, therefore need to accumulate at least 50% of support. In order to be able to make especially important bills into laws, we need 75%. Yet, in both cases, as long as we have enough votes, we do not actually need that everyone agrees. Therefore, we can preserve space for divergent positions. If, however, 100% vote were required for some laws, we would have no space at all for any dissident voices.
Politics, too, is about striking the right balance. While enough is enough, either too little or too much can prove counter-productive. Let’s be clear: decision-making procedure is not about democracy. The difference between democracy and autocracy is about how many people are involved in decision-making, not about the arithmetic of decision-making itself. Yet people invented “participatory democracy” in order to make sure that as many stakeholders as possible are involved in decision-making and, ultimately, share the collective responsibility for the consensus reached. Exclusion from decision-making creates frustration, and the bigger the share of those people who feel they can blame others for the decision in which they had not been involved, the more unstable the political situation becomes. This is precisely what happened to the Russian liberals, who, for reasons that I will explain in this article, became excluded from the Parliament in 2003-2011, and as a result, launched a public protest movement that questioned Putin’s policies in 2011-2012 .
Now, let’s explain how Vladimir Putin managed to restore stability by enlarging his support base through involving various political forces in the decision-making and answer the question on how he can now best capitalize on his rocketing support rates in order to determine Russia’s future innovative development.
Main political forces: from USSR to Russia
The political spectrum of contemporary Russia issued directly from the USSR party politics, where, within one party system, there were three main political forces: (1) reform-minded bureaucrats; (2) conservative bureaucrats; (3) extra-system dissidents.
My own stance on the reasons for the USSR dissolution is based on my childhood memories and later conversations with some high profile insiders of the process. The life in the 1980s was economically acceptable. What caused frustration and eventually the social explosion was, likely, increasing self-isolation of the ruling elite, who, concerned with the preservation of their power control, reduced social ladder opportunities, monopolized decision-making in the hands of a narrow group of people, and exercised heavy “mind control” through ideological dogmatism. These were the core causes: other factors, such as intra-Party power fights as well as central and local nationalisms, were merely instruments.
My late teacher Yevgeny Primakov, Russia’s most famous philosopher-statesman and a guru of tolerance and common sense, in a posthumously published book “Meeting at crossroads” , describes how, in the 1970s, the discussions became dogmatic even within the stronghold of the Soviet science, the Academy of Sciences. Any push for personal initiative constituted an eternal struggle and had to be exercised in secrecy by a few insider accomplices. The bureaucracy, that reached its apogée in an economically prosperous, to Soviet standards, Brezhnev era, alienated even the intra-system, reform-minded bureaucrats. The system itself first pushed the reformers to an alliance with outsider dissidents that became possible in Gorbachev’s times, and then completely exploded from within, in a context when even the most hardcore conservatives lacked firm belief that their ideas were ultimately worth defending.
The final blow to the Soviet conservatives was an aborted military coup of August 1991 that provided no other ideology but a return to the Soviet values compromised by bureaucracy and dogmatic thinking and unwanted by the majority. Not only the coup did not succeed in preventing Boris Yeltsin from consolidating power on pro-reform grounds, but it also helped isolate the reform-minded yet more hesitant Mikhail Gorbachev. Ultimately, it created grounds for labeling the Communist Party of the Soviet Union (CPUS) activities “anti-constitutional” and outlawing the party, which was exercised by the order of Boris Yeltsin , by then already a democratically elected president of Russia, in November 1991.
After the dissolution of the USSR was formalized in December 1991 , an alliance of reform-minded former Soviet party bureaucrats, led by Yeltsin, and open dissidents, relabeled together as the “Russian democrats” or “Russian liberals”, became the new ruling force. The former Soviet conservatives, who suffered a hard time for a short while, quickly had the opportunity to capitalize on the poor economic management skills of the new government. They reorganized themselves into the Communist Party of the Russian Federation (CPRF) with Gennady Zyuganov as the unchanging leader ever since. This party was Russia’s main opposition force since the early 1990s until its recent alliance with Vladimir Putin’s ruling force on patriotic grounds.
The Russian liberal government: praise and blame
Although the main political forces essentially remained intact throughout the post-Soviet period of Russian history, the structure of their political alliances can be divided into three periods: bipolar politics (1991-1996), multipolar politics (1996-2000), and unipolar politics with preserved space for dissident voices (a process that started in 2000 and saw a major shift in the protest movement of 2011-2012 and the Ukrainian crisis).
After the dissolution of the Soviet Union, the consensus within the ruling elite originally was that Russia was embarked on a US-style two-party politics transition scenario. In order to shed light on why this bipolar scenario has so far proven impractical, we need to understand some major differences between the American and the Russian politics.
The conflict that led to the foundation of the United States opposed two main things: first, the British rule over colonies versus the independence of the United States; second, the agrarian economic model of Southern states based on slavery versus the industrial economic model of Northern states based on free workforce. The outcome of an almost 100 year crisis that led to the 1775-1783 War of Independence and the 1865 abolition of slavery, was consensus among the American and the British elite, first, that the United States shall be independent, and second, obvious as it may seem today yet very hard at the time agreement, that there would be no possible going back to a slavery-based economy.
The issuing political system of the US had, as its basis, an implicit tacit agreement within the elites that first, the British would not exercise external pressure aimed at changing or overthrowing the American government, and second, that the two parties representing the main American political forces with divergent economic base of their subsistence, as a bottom line, will cooperate to overcome their differences and reach a compromise on the best institutions possible but will not aim at violently overthrowing each other.
In Russia, in the first place, all the forces were economically homogeneous (all Russians primarily rely on the country’s natural resources for their subsistence). Their opinions only diverged politically with regard to issues of dogmatism and fresh thinking, bureaucracy and personal initiative, monopolization of resources by the elite and sharing stakes with a larger proportion of the population. Hence, the focus of Russia’s reforms was in fact never really economic, the influence of private business interests was, if any, restricted to lobbying, while the real stakes in attracting social support base for the Russian political forces remained essentially political.
Secondly, as the protest movement of 2011-2012 demonstrated, the agreement has not been reached so far either with the West, that it would not exercise political pressure aimed at the regime change in Russia, or within the Russian elite itself, that they would put in place crisis-management mechanisms to prioritize cooperation over violent regime overthrow, as a bottom line scenario. Notably, it is rather unrealistic to expect that compromises will always be easy to reach. The US government, for example, has put in place such crisis managements mechanisms as “government shutdown”, a temporary closing of government offices if the Congress is at stalemate on a major budget bill (the last such “shutdown” occurred during Barack Obama’s presidency in October 2013).
The Russian democrats who ruled the country in the 1990s actually succeeded in resolving the core issues that led to the USSR dissolution: they broke through the ideological dogmatism, opened the country to the influx of fresh Western methodology, and reopened the social ladder and decision-making processes for newcomers. However, they lacked economic management skills and, moved too harshly while knowing too little of how the world economy worked. While their choices can at least partially be attributed to the fact that, in reality, the economy did not appear like the highest stake for their political future, they ended up paying a heavy price for this negligence.
The democratic alliance broke as a result of the 1996 presidential election. As a result of notoriously unpopular privatization and sudden liberalization of the prices, as well as the secessionist conflict in Chechnya, the incumbent President’s Boris Yeltsin’s approval rates reached historically low levels of mere 8-9%. According to all calculable prognosis, Yeltsin was bound to lose the election to the leader of the conservative camp Gennady Zyuganov. In this context, Yeltsin’s team made a choice to instrumentalize the USSR phantoms, such as the repressions of the Stalin era , to compromise the credibility of the return to Soviet values and ensure Yeltsin’s reelection as “the lesser of two evils”.
Yeltsin won an uneasy victory in the second tour of the 1996 election with less than 54% of vote. The Russian people, however, discovered the shady side of democracy best described by the term of “political technologies”. What that translated into, is that people’s preferences were influenceable or even manipulable by massive media information campaigns. Although quite common in all Western democracies, political technologies conflicted with the Russians’ idealist views of democracy in two ways: first, the free choices of voters were put into question; second, the government having made obvious use of their preferential control over the media to their benefit, the freedom of expression was also put into question.
The ruling alliance broke up into the pragmatists, who considered they had learned a lesson on the practicalities of democracy but saw moving forward with the government in place as an imperative, and the idealists, who questioned the legitimacy of Yeltsin’s reelection and preached a return to the “ideal of democracy”. Following the breakup of the ruling alliance, the forces within the Russian parliament split into too many conflicting segments in a situation reminiscent of the French forth republic. As a result, the law-making procedures became essentially blocked. To be precise, there were 21 fractions within the lower chamber, called the State Duma, that worked from 1996-2000. 11 among these fractions had just one member. There was also a total of 77 independent representatives with essentially unpredictable votes who represented 17% of the total of representatives . Imagine the difficulty to achieve a majority vote on any issue!
Boris Yeltsin, whose health deteriorated, made the choice, as one of his close aides privately shared with me, to preserve social peace to the extent possible, and, paraphrasing Ron Chernow’s comment on Alexander Hamilton, “to separate personal honor from political convictions” and “to privilege forgiveness over vengeance”.
The paralysis of decision-making reached its ultimate point during the financial crisis of August 1998, when the Russian government refused to pay off its debts to international monetary institutions, claiming the Russian state was bankrupt, a rather shameful position for a large and rich country like Russia.
Eventually, when, in 1999, the conservatives initiated the procedure to impeach Boris Yeltsin, part of the democracy idealists aligned with them. And finally, what made things worst of all, was the decision of the Western policy-makers to uphold their own alliance with the Russian dissident idealists and to take a critical stance on the legitimacy of Yeltsin’s reelection, making, in this extremely hard situation, a spectrum of future “color revolutions” emerge at the horizon.
Putin’s strategy for national reunification
Once we understand the background of decision-making paralysis due to the split of political spectrum in too many conflicting fractions, that preceded Vladimir Putin’s accession to power, it becomes easier to apprehend his own choices as a head of state. Vladimir Putin’s strategy consisted of promotion of rule of law and institutional building, on the one hand, and of national unity, on the other hand. Both ideas ultimately aimed to restore the efficient governability of the country.
In his political affiliations, Vladimir Putin is a former reform-minded bureaucrat. He raised up the ranks within the democratic ruling alliance of the 1990s as an aide to Anatoly Sobchak, the then mayor of Saint-Petersburg, who himself was a dissident. After 1996, Vladimir Putin made a choice towards the pragmatists, while his boss remained an idealist (Sobchak’s daughter, Xenia, eventually became a militant leader in the protest movement of 2011-2012).
In the Russian context, where there is no clear distinction between the bureaucrats and the intellectuals (like the example of Yevgeny Primakov, both academician and prime minister, demonstrates) Putin also tried to become a self-made patriotic intellectual. Since the knowledge of foreign languages has always been a prerequisite of Russian intellectuals, Putin mastered German and publicized his efforts to learn English, becoming the first Russian leader since Stalin who spoke more than one language. Assuming there are objective differences between legitimate government officials and spies, as well as between patriots focused on the progress of their country and nationalists focused on intolerance towards the others, Vladimir Putin might be neither a spy nor a Russian nationalist, as some might have tried to portray him.
Vladimir Putin’s idea to streamline the state efficiency was solvable through adjusting the decision-making procedures. Especially important were the law-making procedures within the Parliament. Therefore, Putin pushed through a few pieces of legislation that limited the access of small parties and individuals to the State Duma. As a result, the number of fractions within the Parliament reduced to four for the terms of 2003-2007 and 2007-2011. The ruling alliance led by the United Russia party (a relabeled version of the former pro-reform bureaucrats turned pragmatists) that ran on the platform of centrism and national reconciliation, managed to control enough votes to pass all important laws.
In politics, while enough is enough, too much breaks the balance. Vladimir Putin never actually questioned the principle of democracy in Russia. However, the rules of procedure that his team designed ended up excluding the liberals, who were still suffering their loss of credibility, from the Parliamentary decision-making.
Notably, the law of 2005 required political parties to collect over 7% of votes in the universal suffrage in order to qualify to send representatives to the Duma . The most liberal representatives, the militant idealist part of the former 1990s ruling alliance, who in people’s view took most of the blame for Yeltsin’s failures, lacked social base to pass this threshold. They felt the political spectrum became reminiscent of the USSR times. It was their frustration that led to the protest movement of 2011-2012.
Much has been written already on the technologies of popular movements, such as color revolutions. To make a long story short, the popular movements are led by the part of the elite, frustrated for  various reasons, but instrumentalize the nationalist feelings of masses. While the movement usually starts in feelings of fraternity, if the street protest lasts for a long enough period of time, for some intangible reasons that could arguably be attributed to the human nature, violence tends to prevail over reason. I had a chance to witness it at least twice: first, when, as a high school student, I attended the protests at the US embassy against the NATO bombardments of Yugoslavia. Second, during my failed attempt to cross the Russia-Ukraine border in summer 2015, when I was met on a night train by the Kalashnikov-armed border guards turned militiamen, and told, along with all other non-Ukrainians, that “all foreigners are provocateurs”.
Predictably, in the protest movement of 2011-2012, the voices of the idealist liberal pro-democracy activists, like Xenia Sobchak, the daughter of Putin’s former boss, started to be taken over by the nationalists. The Russian movement resulted in violent clashes with the police in May 2012, after which the government took action to limit the scale of further demonstrations through both concessions to the requests of the demonstrators and limited repressions against some of the leaders.
Putin’s willingness to make concessions was crucial. The election threshold was lowered back to 5%  (this is the rule of the next State Duma election scheduled for September 18, 2016). Germany's Bundestag, similarly, requires a 5% threshold. It could be envisaged, if the situation is stable enough, that, as Dmitry Medvedev mentioned, the threshold is further lowered, let’s say to 3% , a Council of Europe recommendation.
Much has been written as well on the subsequent Ukrainian crisis and the events in Crimea. But among polemics, one thing is certain: the events played to the benefit of Putin in his internal strategy. It allowed the alliance between the ruling force and the main opposition force, the Communist Party of Russia, on patriotic grounds. This alliance stabilized Putin’s support rates at around 80% .
What will ultimately determine Russia’s future?
Vladimir Putin has learned several crucial things from his predecessors. First, he learned that exclusion from decision-making creates frustration and potentially leads to an intra-system explosion. Second, he learned that denigration of predecessors is not a constructive thing to do, so he always treated Boris Yeltsin and his memory with a lot of respect. He finally learned that basic principles need not necessarily be thrown away, but can be adjusted instead.
Therefore, Putin never questioned democracy as the way of Russia’s political development. Neither did he challenge the openness of the economy, including freedom of ruble exchange rates and freedom of flows of people and capital. Neither did he challenge Russia’s achievements in terms of principles of legal protection of human rights, the most important of which was the unification of law by the Constitution of 1993 that streamlined law-making procedures and the hierarchy of legal acts, canceling the formerly large extra-legal field of various administrative and party regulations. The system in place is obviously imperfect and needs further work, both cognitive and practical, but the consensus in Russia is that there is no need, because of practical imperfections, to challenge the painfully won principles.
The main risk comes today from the excessively conservative political spectrum of current Russia that is, again, split in three forces, dangerously reminiscent of the USSR times. The United Russia party, as the ruling party, plays the role of the former conservative bureaucracy. The Communist party plays the role of the former intra-system pro-reform bureaucracy (although it lacks, unlike the Soviet reformists, a constructive platform or expertise to undertake reforms). This kind of political spectrum recreates the old risks of monopolization, bureaucracy, and dogmatism of thinking.
In this environment, Russia’s future appears to depend on its ability to uphold the space for innovative thinking. The USSR has once been on the cutting edge of the world science and technology. The potential of science and technology in contemporary Russia, even if hindered by the financial penuries and other factors, remains huge. Innovative thinking might best thrive in the environment combining a niche for free thinking (the role played by the USSR Academy of Sciences) with outside systemic discipline. Famously, the USSR was able to produce more in terms of science and technology than the totally free Russia of the 1990s. This was also the case of medieval European Universities that, during the times usually referred to as the Dark Ages, functioned as autonomous communities and produced the foundations for the Age of Enlightenment.
In today’s globalized environment, where flows of talents are free, Russia’s future depends on its competitiveness in the attraction of the most capable people. And since many scientists and innovative thinkers tend to be true liberals, it is usually irrelevant and counter-productive to handle them through discipline, coercion, bureaucracy, and standardization. Arguably, the way in which history will judge Vladimir Putin will finally not be so much based on his actions in Crimea and Syria, but on his ability to capitalize on the political stability that his high support rates guaranteed him, in order to allow the remaining 20% to think innovatively and move the country forward.

Предложения по улучшению образа России в Китае
Оригинал взят у russiancouncil в Предложения по улучшению образа России в Китае

Лариса Смирнова
Преподаватель Сямэньского университета КНР, соискатель ИДВ РАН, эксперт РСМД

Рабочая тетрадь развивает парадигму «мягкой силы» в российско-китайских отношениях. Автор выделяет основные составляющие образа России в Китае, формулирует конкретные задачи по усилению положительного и сдерживанию отрицательного влияния образа на интересы России, а также предлагает действия, направленные на решение этих задач в краткосрочной и долгосрочной перспективе.

Скачать доклад

Россия – Китай: 20 предложений для экономического, научного и гуманитарного партнерства
Оригинал взят у russiancouncil в Россия – Китай: 20 предложений для экономического, научного и гуманитарного партнерства

Лариса Смирнова
M.P.A., преподаватель Сямэньского университета КНР, соискатель ИДВ РАН, эксперт РСМД

Настоящие 20 предложений содержат конкретные и простые в реализации идеи по усилению привлекательности России в экономических, научных и культурных кругах китайского общества. Сотрудничество в этой сфере должно ориентироваться, прежде всего, на соответствие интересам и устремлениям партнёров, создание возможностей и улучшение карьерных перспектив для всех тех, кто вносит свой вклад в российско-китайские отношения. Только благодаря активности людей России и Китаю удастся наполнить конкретным содержанием российско-китайское стратегическое партнёрство и сотрудничество.

20 предложений

Замуж за китайца?
Сокращённый вариант этой статьи опубликован в издании 《透视俄罗斯》на китайском языке здесь:

maria 1
Мария и Бо. Фото публикуется с разрешения автора.

Замуж за китайца?...
«Требования к мужчинам у меня всегда были очень высокие. И практически все они касаются не материального достатка или социального статуса (это, безусловно, важно, глупо было бы отрицать, но совсем не главное), а личностных качеств человека», - доверительно делится со мной Мария, университетский преподаватель  по профессии. Мария – мать четырёхлетнего сына и вот уже пять лет замужем за гражданином Китая.

В китайских СМИ в последнее время нередко проходит информация о том, что, мол, в России переизбыток женщин, а в Китае переизбыток мужчин, и что будущее – за российско-китайскими смешанными браками. Насмотревшись 《非诚勿扰》, китайские журналисты и их читатели делают выводы о том, что русские женщины, мол, нетребовательны: для них не так важна привычная тройка «высокий заработок мужа – квартира – машина».

На самом же деле, авторы подобного анализа искажают статистику: женщин брачного возраста в России не больше, а даже меньше, чем мужчин. Кроме того, возможно сами того не замечая, они механически переносят китайские культурные ценности на россиянок, взгляд которых на семью и брак чаще всего разительно отличается от традиционного китайского.

Женщин брачного возраста в России меньше, чем  мужчин
По данным Всероссийской переписи наслеления 2010 года, соотношение девочек и мальчиков в возрасте до одного года было 100:105. Такая ситуация считается нормальной: по подсчётам учёных, в мире рождается больше мальчиков, чем девочек. Такое же соотношение полов наблюдается в США, Японии, Великобритании, Франции и большинстве других стран. Наука пока не может достоверно объяснить этот факт, однако, по предположениям учёных, природа таким образом компенсирует повышенный риск гибели мальчиков и мужчин.

В возрасте, когда россияне вступают в первый брак, преобладание численности мужчин сохраняется. Так, по данным репрезентативного социологического опроса Левада-Центра, россияне вступают в первый брак в среднем в 23 года. В этом возрасте на 1000 мужчин приходится 969 женщин. По расчётам  НИУ «Высшая школа экономики», средний возраст регистрации первого брака - 25 лет для женщин и 27 лет для мужчин. В возрасте 27 лет на 1000 российских мужщин приходится 989 женщин.

Высокое положение женщины в российском обществе
«Я слишком ценю собственную свободу, - рассказывает Мария. – Инициатива пожениться исходила именно от Бо (晓波 化名), и он был весьма настойчив. Я же до последнего не верила, что это всерьёз и сомневалась Но ему удалось развеять мои сомнения».

Россия славится сильными женщинами. Действительно, у нас не принято отдавать предпочтение мальчикам. Несмотря на то, что в России не только не существует никаких ограничений на рождаемость, а напротив, государство проводит политику поддержки рождаемости, более 60% российских семей имеют только одного ребёнка, и для них неважно, девочка это или мальчик. Если в семье двое детей, то россияне обычно считают, что хорошо было бы иметь мальчика и девочку.

Российские родители, как правило, создают одинаковые возможности для образования дочерей и сыновей. Девочки часто лучше учатся, и по показателям образованности российские женщины даже обходят мужчин: среди людей, имеющих университетское образование всех уровней,  58% женщин и только 42% мужчин.

Решение о вступлении в брак россиянки также принимают совершенно самостоятельно. Китайцев нередко удивляет, что даже согласия родителей или семьи на брак не требуется. Русские вообще люди рисковые, у нас считается, что лучше обжечься и научиться на плохом опыте, чем даже не попробовать. А поэтому наши родители в дела сердечные стараются не вмешиваться.

Если есть материальная возможность, молодые семьи обычно живут отдельно от родителей. Если же молодожёны живут с родителями, то, хотя точных статистических данных по этому вопросу нет, на уровне ощущений могу заявить, что чаще это бывают родители жены. Если когда-нибудь вам приходилось изучать русский язык, то вы наверняка обращали внимание на то, что даже в учебниках  семья жены обычно описывается гораздо подробнее, чем семья мужа.

Какие россиянки выходят замуж за китайцев? И какие китайцы женятся на русских?
Образ россиянки, вступающей в брак с гражданином Китая, таков. Она независимая женщина с высшим образованием. Зачастую она до знакомства с мужем сама приехала в Китай с целью работы или учёбы в университете. Её в какой-то степени привлекает «экзотика» китайской культуры, и она владеет английским и/или китайским языками.

А вот образ китайца, вступающего в брак с россиянкой. Он уверенный в себе мужчина с высшим образованием. Он владеет русским и/или английским языками и интересуется культурой других стран.  Возможно, он познакомился с будущей женой в России, возможно – в  Китае, где она уже жила, а может быть, они и вовсе познакомились в третьей стране.

«Если бы несколько лет назад кто-то мне сказал, что однажды поеду в Китай, останусь там работать и выйду замуж за китайского парня, - смеётся Мария, - я бы  не поверила!  До октября 2007 никогда не бывала в Китае, не знала ни слова по-китайски, и путешествовать ездила исключительно в Европу, а не в Азию. Поэтому, когда внезапно поступило предложение поехать поработать на 10 месяцев в Китай – подумала, почему бы и нет? Ведь посмотреть на другую страну и  культуру всегда интересно, тем более, когда речь идёт о такой древней и многогранной стране, как Китай с его многотысячелетней историей».

На данный момент Мария и Бо живут в Китае, но считают себя скорее гражданами мира. Общаются по-английски. «У меня до сих пор не было времени на то, чтобы пойти всерьёз учиться языку, - признаётся Мария, - поэтому мой китайский, к сожалению, до сих пор весьма скромен».

«Я говорю по-русски и хорошо знаком с российской культурой, - признаётся китайский бизнесмен Чжан Жуй (张瑞), который с 2008 года женат на русской женщине Анне. – Мы скорее всего русская семья, все привычки жизни у нас европейские. Хотя мы сейчас живём в Китае, я воспринимаю русский народ почти как свой. Я даже крещёный! У нас есть трёхмесячный сын. Ребёнок наш должен быть интернациональным, он должен сразу привыкать к двум народам.  Мы мечтаем, чтобы первые 6 классов школы он учился в Китае, в старших классах - в России, ну а высшее образование (улыбается) – можно и в Америке!»

Катя познакомилась со своим мужем в Китае, в университете, где она училась. Её муж был тогда практически не знаком с русской культурой, хотя после их встречи очень старается узнать ее лучше. Общаются они по-китайски, но считают, что «граждане мира» – это лучшее определение для их семьи: «Не стала бы нас называть ни русской, ни китайской семьей, - объясняет Катя. -  Сейчас мы живём в Китае, вопрос о переезде пока серьезно не рассматривался, но как граждане мира в будущем хотели бы пожить где-нибудь ещё».

Ожидания россиянок: «Необычный любящий муж»                                           
Пожалуй, главный собирательный критерий, по которому россиянки принимают решение выйти замуж, - это любовь между супругами. Любовь можно определить как некое эмоциональное стремление провести всю жизнь именно вместе с этим человеком. С точки зрения русских, любовь является определяющим фактором счастья в браке. А счастье прежде всего предполагает, что супруги проводят много времени вдвоём и что им вместе интересно и комфортно.

«Нас привлекают друг в друге исключительно личные качества, - рассказывает Катя. - Мы оба люди творческие, с не совсем стандартными взглядами на жизнь, поэтому нам всегда интересно вместе».

На вопрос о том, чего Мария ожидает от мужа, она восклицает: «Он   должен быть очень необычным человеком! И по-настоящему любящим мужем и отцом!»

Конкретно, муж Марии, прежде всего, должен быть внешне привлекательным в её глазах. «То есть иметь внешность модели, - смеётся Мария, -  высокий рост, мускулистую спортивную фигуру, красивое лицо и густые волосы, заниматься спортом и ни в коем случае не пить и не курить». По мнению Марии, мужчина, который не заботится о собственном здоровье и не может отказаться от вредных привычек – слабохарактерен, а потому не сможет по достоинству оценить жену и стать заботливым мужем и отцом.

Муж должен также обладать полным запасом интеллектуальных качеств, а именно «быть умным, интересным как личность, уметь отстаивать свою точку зрения, быть хорошим собеседником и иметь отличное чувство юмора. Ну а если у нас найдутся общие интересы – тем более прекрасно. Это только облегчит взаимопонимание во многих сферах».

Сама Мария – прекрасная хозяйка, но её муж должен быть готов разделять с ней пополам всю домашнюю работу. «Многие люди слишком много заботятся о финансовом статусе или романтике, но очень недооценивают бытовую сторону вопроса, - поясняет она. - Он должен уметь готовить, всё делать вместе со мной, по очереди или разумно разделять домашние обязанности. В домашних делах и заботе о детях мы должны быть полностью взаимозаменяемыми».

«Он должен быть надёжным, заботливым, терпеливым, внимательным, - продолжает список Мария, - уметь позаботиться о себе и других, любить детей и желать их иметь, быть честным, не изменять, во всём помогать и поддерживать, быть готовым к диалогу и конструктивному обсуждению спорных ситуаций, если они возникнут, быть щедрым и открытым».

Пути решения материальных вопросов
Большинство россиянок предпочитают вместе с мужем зарабатывать деньги (и, напомним, вместе заниматься домашним хозяйством). Материальные аспекты не стоят для них во главе угла, ведь мы не привыкли смотреть на брак как на способ повышения собственного социального положения – такие браки даже осуждаются в обществе. Считается, что гораздо лучше  выйти замуж за человека примерно равного по уровню образования и достатка, чтобы потом наживать всё совместно и чувствовать себя независимо.

«Состояния делаются и теряются, - поясняет Мария, - а просыпаться каждое утро придётся с конкретным человеком,  а не с его автомобилем или банковским счётом, к которому ты всё равно не имеешь никакого отношения. Жизнь слишком коротка для того, чтобы тратить её на неприятные вещи и не интересных лично тебе людей».

«Мы оба много работаем, - продолжает она, - и надеемся, что у нас будет возможность повысить свой нынешний уровень жизни и дать хорошее образование сыну и будущим детям, когда они у нас будут».

Надо жить отдельно от родителей
Хотя российско-китайские семьи стараются поддерживать хорошие отношения с родителями и родственниками, но живут они однозначно отдельно.

«Мы оба считаем, что совместная с родителями жизнь ничего хорошего браку не приносит, - говорит Катя. – Поэтому мы никогда не жили с родителями. Отношения с его семьёй у меня тёплые, хотя видимся мы редко».

«Слава богу, что мы не живем с родителями, - твёрдо заявляет Чжан Жуй. - Мы оба считаем, что надо жить отдельно от родителей. Не потому, что мы их не любим. Наоборот, мы не хотим портить отношения с ними. Встречаемся с моими родителями и родственниками мы только на Китайский Новый год. Я часто общаюсь со своими по телефону, а она - по скайпу».

«Так получилось, - делится опытом Мария, - что мы редко видимся с родственниками с той или другой стороны, так как все они очень далеко от нас живут. Как правило, не чаще раза в год, во время китайских праздников или когда я езжу в Россию во время летнего отпуска. У нас хорошие оношения, моя мама, например, обожает зятя и говорит, что всегда мечтала о таком сыне. Но жить совместно с родителями в Китае или в России желания никогда не возникало. Всё-таки каждая молодая семья хочет строить жизнь по-своему, но совместить собственные желания и представления о жизни с представлениями о жизни старшего поколения – не всегда возможно».

Надо самим воспитывать своих детей
Хотя многие россиянки любят детей, рождение и воспитание детей не является для них самоцелью брака. Чувство необходимости продолжения рода в России сравнительно слабое. Материнство для россиянок – это личное эмоциональное желание, но ни в коем случае не долг.  А потому, если россиянка не хочет или пока не хочет иметь детей, никакие увещевания и семейное давление, скорее всего, не заставят её решиться на этот шаг.

Процесс воспитания россиянки рассматривают как опыт для молодых супругов, через который они должны пройти самостоятельно, не перекладывая заботы на бабушек и дедушек.

«Мы хотим сами воспитать детей, - соглашается Чжан Жуй. - Родители могут помогать, но только помогать. Главные все равно мы».
«Всё-таки для того, чтобы между ребёнком и его родителями была настоящая душевная близость и доверие, - развивает Мария, - родители сами должны заниматься воспитанием своих детей. В противном случае, они рискуют превратиться в некоторое подобие живого кошелька: ребёнок вспоминает о родителях только по праздникам, когда получает подарки, но по сути они для него чужие люди. Нам бы этого не хотелось».

Оправдываются ли ожидания?
Семьи Кати, Чжан Жуя и Марии очень счастливы.

Катя и её муж считают, что международный брак не сильно отличается от брака граждан одной страны. По их мнению, «жизнь в браке - это труд,  но если люди сделали правильный выбор и действительно подходят друг другу принадлежность к разным культурам может даже добавить красок совместной жизни». 

«Мы влюбились и решили всю жизнь быть вместе, - откровенничает Чжан Жуй. - Культурная разница не такая уж большая, как люди думают. Мы такие же, как все семьи в мире, просто получилось так, что мы из разных стран. Иногда мы ссоримся, бывает, но мы твёрдо решили быть вместе и даже не думали о расставании».

«В своём муже я нашла все те качества, которые искала, и даже гораздо больше, - утверждает Мария. За что его и ценю. С его стороны тоже ни малейших сомнений в правильности нашего решения создать семью не возникало».

«Конечно,- признаётся она, - есть некоторые различия в воспитании, бытовых привычках, семейных традициях. Но главное – то, что мы говорим на одном понятийном языке. То есть мы оба считаем правильными или неправильными одни и те же вещи или явления, у нас совпадают вкусы, жизненные ценности и ориентиры. Различия, разумеется, есть, но они не служат причиной конфликтов, а, напротив, удачно дополняют семейную жизнь. Мы всё время чему-то учимся друг у друга».

На тибетского монаха надо учиться 26 лет

Интервью с тибетским монахом

Знакомьтесь. Это Джамьянг (འཇམ་དབྱངས་, кит. 嘉央). Он настоящий тибетский монах.


Джамьянг живёт в монастыре под названием Тхоле (མཐོ་ལས་དགོན་པ་, кит. 陀乐寺), который находится на высоте более 3 тысяч метров в Хайнань-Тибетском автономном округе (海南藏族自治州).

Монастырь в Тибете

Фото с официального сайта монастыря

Хайнань-Тибетский автономный округ, конечно, не стоит путать с известным своими пляжами южно-китайским островом Хайнань! Автономный округ находится на северо-западе Китая в провинции Цинхай, а в названии Хайнань, означающем «к югу от моря», под морем имеется в виду озеро Кукунор (青海湖). Хайнань-Тибетский автономный округ граничит с Тибетским автономным районом КНР и культурно является частью Тибета.


Сямэньский Share Experience Club (SEX Club) пригласил Джамьянга на встречу и попросил поделиться своими знаниями о тибетском буддизме.

SEX Club: Кто такие, по вашему мнению, тибетские монахи?

Джамьянг: Сначала надо понимать, что все дела в мире делятся на свои и чужие. В мире нет других дел, кроме своих и чужих. Кроме того, дела бывают хорошие и плохие. Хорошие дела, свои и чужие, надо развивать. Плохие дела, свои и чужие, надо сдерживать в себе. Монах — это тот, кто каждый день развивает хорошие дела и сдерживает плохие дела.

SEX Club: А как становятся тибетским монахом?

Джамьянг: Решение стать монахом принимается в детстве. Во-первых, ребёнок должен сам этого хотеть. Во-вторых, родители ребёнка должны быть согласны. Ребёнку сначала разрешается пожить в монастыре несколько месяцев, может быть, год и «попробовать» жизнь монаха. Он может принять решение остаться или уйти.

Если ребёнок принимает решение остаться, то чтобы стать монахом, ему надо учиться 26 лет. По тибетской традиции, сначала надо выучить наизусть всё, что написано в книгах, несмотря на содержание. Потом на уроке учитель объясняет содержание. А уже потом ученики вступают в дебаты, которым в нашей системе образования придаётся особое значение. Оценки у нас не ставятся, но человек, который хорошо умеет вести дебаты, заслуживает всеобщее уважение.


SEX Club: Джамьянг, скажите пожалуйста, могут ли тибетские монахи есть мясо?

Джамьянг: Да, могут. На высоте 3000 метров, где мы живём, просто очень плохо растут овощи! Кроме того, монахи не должны быть притязательными в еде. Мы считаем, что неправильно требовать какой-то особенной еды, надо довольствоваться тем, что есть.

Однако монахам нельзя самим убивать животных. Нельзя и лично заказывать в ресторане живое животное.

SEX Club: Чему учит буддизм?

Джамьянг: Буддизм учит избавлению от трёх «морей»: моря несчастья (烦恼的海), моря боли (痛苦的海) и моря плохой кармы (恶业的海). Посмотрите на китайский иероглиф 法. Слева ключ «вода» означает «море», а справа иероглиф «идти, уйти».

SEX Club: Но ведь это китайский иероглиф... А у тибетцев свой язык?

Джамьянг: Да, совершенно верно, у нас свой язык. Он совсем не похож на китайский, скорее даже похож на английский, потому что мы используем алфавит. Но понятие буддизма у нас такое же, как и в китайском языке.

SEX Club: А Вы хорошо знаете китайский язык?

Джамьянг: Изучаю несколько лет. Честно говоря, пишу я не очень хорошо. Английский тоже изучаю, могу немного объясняться.

SEX Club: Какой в тибетском буддизме взгляд на мироздание?

Джамьянг: Человек произошёл от обезьяны — это тибетское поверье. Мы всегда так считали, ещё до того, как эту гипотезу выдвинул Дарвин. Для нас это совершенно логично и это нисколько не противоречит наличию у человека души, ведь мы считаем, что душа есть у всех животных.

SEX Club: Почему в мире бывают разные люди: добрые, злые?

Джамьянг: От рождения в каждом из людей заложены 5 качеств: жадность (贪), гнев (嗔), глупость (痴), высокомерие (慢), подозрительность (疑). Однако в зависимости от воспитания эти качества в каждом из нас развиваются в разной степени. Поэтому бывают хорошие и плохие люди.

SEX Club: Как Вы понимаете, что такое успех?

Джамьянг: Успех каждый человек для себя определяет сам. Успех — это достижение своей цели. Мы говорили о хороших и плохих людях. Успех тоже бывает хороший и плохой: достижение хорошей цели — хороший успех; достижение плохой цели — это тоже успех, но плохой.

SEX Club: Бывают ли у вас монахи-отшельники?

Джамьянг: У нас есть понятие затворничества, по-китайски 闭关. Однако, чтобы быть отшельником, не обязательно быть монахом и совсем не обязательно жить в монастыре. Смысл затворничества, как мы его понимаем, в том, чтобы избавиться от стремлений, которые присутствуют у человека в миру. Всего таких стремлений пять: глазами — видеть красивое; ушами — слышать приятное; телом — чувствовать удобное; носом — нюхать ароматное, например… (с улыбкой добавляет Джамьянг) французские духи; ртом — кушать вкусное.

SEX Club: На какие деньги существует ваш монастырь?

Джамьянг: Наш монастырь мы недавно перестроили, кстати, по моему архитектурному проекту. Сейчас он очень красивый!

Конечно, мы существуем на пожертвования людей, зарабатывающих на хлеб потом и кровью. Использование денег тоже бывает хорошее и плохое. Мы стараемся использовать их хорошо. Ведь мы помогаем людям жить мирно! А вот тратить деньги на войну — это, наоборот, их плохое использование.

SEX Club: Какие у вас увлечения?

Джамьянг: Я занимаюсь живописью, люблю играть на фортепиано. Кстати, я сам научился играть на фортепиано.

SEX Club: Сыграете?

Джамьянг: Сыграю! Садится за рояль и играет. Сначала «К Элизе», потом «Подмосковные вечера»…


Share Experience Club (SEX Club) это открытая платформа для обмена идеями, опытом, мечтами и мнениями. Страница клуба на Facebook.

Статья опубликована в "Магазете" 23 мая 2013 года. Ссылка: «На тибетского монаха надо учиться 26 лет» - Магазета

Граффити Сямэньского университета

Сямэньский университет находится в холмистой местности, и дорога из учебных корпусов в общежития лежит через горный тоннель. Тоннель этот пешеходный и велосипедный, въезд автомобилей туда запрещён. И было бы это единственной особенностью ничем не примечательного тоннеля, если бы кто-то не начал покрывать стены тоннеля граффити. А когда это было, никто уже и не помнит...

Несколько дней назад я случайно встретила на улице француза Гийома, коллегу по Сямэньскому университету. Говорили мы, как свойственно преподавателям, о студентах.

— Я возмущён! — развивая тему креатива китайских студентов со свойственной французам категоричностью заявил Гийом. — Граффити в университетском туннеле испорчены туристами! Эти граффити — творчество студентов, свидетельство того, как они учатся, мучаются, влюбляются, взрослеют — для меня это свято! Но недавно почему-то среди туристов пошла мода оставлять поверх граффити уродливые и банальные надписи вроде: «Я был тут». Как можно с таким бесчувствием относиться к искусству?

После этого разговора я пошла в туннель и сфотографировала лучшие, на мой взгляд, граффити. Вместе с уращающими их эмоциями туристов вроде: «Хоть бы мой сын поступил в Сямэньский университет!»

Приглашаю вас в туннель Фужун, случайно ставший настоящей «галереей граффити».

В Китае студенты считаются детьми. Девушки и молодые люди живут в общежитиях в разных зданиях. Вступать в брак по закону в Китае можно с 20 лет девушкам и с 22 лет молодым людям, однако, студенты во время учёбы почти никогда не женятся. Неслыханно, чтобы у студентов родились дети.

Однако большинство студентов во время учёбы в университете всё же получает опыт первой любви.

Тёплый климат, красивая архитектура и уютная атмосфера Сямэньского университета вдохновляют любить.

Все студенты живут в общежитиях, даже если учатся в своём городе. В одну комнату в Сямэньском университете селят по 4 человека. Хотя ещё в недавнем прошлом администрация университета запрещала студентам снимать квартиру за пределами кампуса, сейчас, как я слышала, строгого контроля нет и многие студенты Сямэньского университета имеют финансовые возможности снимать частную квартиру. Однако мало, кто это делает: тесные отношения с одноклассниками выльются в связи, которые пригодятся во взрослой жизни.

Китайцев отличает особенно трогательная дружба между однокурсниками. Я никогда не замечала, чтобы студенты ссорились, кого-то из однокурсников недолюбливали или избегали. Даже будучи прямыми конкурентами друг другу, например, в делах стажировок за границей или стипендий, они обычно делятся информацией и материалами. Кажется, что они стремятся всё разделить, а отнюдь не обойти других и вырваться вперёд.

Группа выпускников магистратуры по международной торговле нарисовала себя в виде хора:

А студенты этой группы, изобразив себя в виде животных, обещают друг другу: «Где бы ты ни был, мы всегда будем рядом!»

В университетах китайские студенты изучают, в основном, плоды западной цивилизации, а поэтому образованные китайцы неплохо ориентируются и в восточной, и в западной культурах. Абсолютно точно знания среднестатистического китайского студента о западной культуре намного превышают знания среднестатистического западного студента о Китае. Такое сочетание культур делает их мир весьма богатым.

К сожалению, испорченная картина в стиле традиционной китайской живописи:

А вот вариация на тему западной живописи с портретом Пикассо и мотивами вангоговской «Звёздной ночи»:

Неплохая каллиграфия:

И отличный пейзаж:

Герои китайской оперы:

И иллюстрации:

Не распространяясь больше в комментариях, помещу ещё несколько граффити, на которых задержался мой взгляд.

Карта мира (найдите свою страну!):

Экологический призыв:

Размышления о смысле жизни студента юриспруденции:

Ещё размышления:

Информатические мотивы:

И, наконец, в конце тоннеля граффити, посвящённые сычуаньскому землетрясению 12 мая 2008 года:

Пока я фотографировала, наступил вечер. Тьма накрыла силуэты корпусов и наши любимые университетские озера...

Статья опубликована в "Магазете" 28 ноября 2012 г. Ссылка: Граффити Сямэньского университета - Магазетадакции

р редакции выбор редакции

Познать загадочный тайцзицюань
Оригинал взят у eluosi в Познать загадочный тайцзицюань

Часть 1

Познать загадочный тайцзицюань | Магазета

Фото: иностранные студенты занимаются под руководством мастера Чэнь Бина (陈炳) на родине тайцзицюаня стиля Чэнь – Чэньцзягоу (陈家沟), провинция Хэнань, КНР 

Слово ушу (武术)по-китайски буквально означает «боевые искусства». Среди видов китайского ушу тайцзицюань (太极拳)является, пожалуй, самым загадочным. Тайцзицюаню приписывают глубокий философский смысл и необыкновенные оздоровляющие функции. Однако боевые способности тех, кто занимается тайцзицюанем, нередко вызывают сомнения.

Почему же тайцзицюань всё-таки считается боевым искусством? И правда ли можно научиться «драться», занимаясь тайцзицюанем?

Всегда ли тайцзицюань медленный?

Самый привычный тайцзицюань – это напоминающие танец медленные движения, исполняемые, как правило, в группе. Часто в Китае в парках пожилые люди занимаются тайцзицюанем.

Однако тайцзицюань далеко не всегда медленный. Давайте посмотрим вот это видео: тайцзицюань стиля Чэнь (陈氏太极拳)в исполнении мастера Чэнь Цзыцяна (陈自强).

YouTube Трейлер

Причина, по которой мы обычно ассоциируем тайцзицюань с медлительностью, в том, что именно с медленных движений начинается обучение тайцзицюаню. Большинство учащихся просто не достигают уровня, на котором их начнут обучать быстрым и силовым движениям.

Именно наличию медленных движений тайцзицюань обязан своей популярностью в качестве оздоровительной гимнастики. Кажется, что исполнить движения не так уж сложно – даже самые ленивые и никогда не занимавшиеся спортом решатся попробовать!

Комплекс дыхательных упражнений и медленных движений направлен на развитие точности и устойчивости. Постепенно в медленные формы добавляются силовые движения. А уже затем переходят к освоению быстрых форм, изобилующих прыжками и силовыми ударами.

Чем дольше вы занимаетесь, тем сложнее становится выполнять те движения, которые вначале казались простыми. Начинающему кажется, что он может сделать всю форму тайцзицюаня, нисколько не вспотев, и он дивится, почему бывалый мастер обливается потом. Если вы занимались йогой, у вас, наверное, было похожее чувство: чем точнее вы двигаетесь, тем больше требуется энергии.

Тайцзицюань развивает способность мгновенно чередовать выбросы силы и расслабление мышц. О том, зачем это нужно, поговорим уже в части о боевых функциях тайцзицюаня.

Является ли тайцзицюань боевым искусством?

Если вы интересовались тайцзицюанем, вы, скорее всего, знакомы с понятием «толкания рук» (по-китайски 推手 «туйшоу»), при котором два человека выполняют круговые движения, отдалённо напоминающие парный танец.

Давайте посмотрим вот это видео из телешоу «Мастера Ушу» (武林大会)Центрального телевидения Китая. Спортсмен школы Тайцзицюаня борется против спортсмена школы Шаолиня. Тайцзицюань побеждает.

YouTube Трейлер

Как видно из видео, тайцзицюань сильно напоминает борьбу. Какая же связь между танцем «толкания рук» и борцовским поединком?

Также как и в случае с одиночными медленными формами, обучение борьбе в стиле тайцзицюань начинается с медленных парных движений. Техника тайцзицюаня включает в себя больше всего элементов борьбы, хотя спортсмены обучаются также технике ударов руками, ногами и выворачивания рук.

Зачем же необходима медленная фаза «толкания рук»?

Отличительными чертами техники тайцзицюаня являются устойчивость и тонкая чувствительность к силе противника. Мастер тайцзицюаня может, сохраняя равновесие, мгновенно расслабить ту часть тела, к которой прикладывается сила противника. Не испытывая ожидаемого сопротивления, нападающий словно попадает в вакуум и, теряя равновесие, устремляется в сторону, куда была направлена его собственная сила. В этот момент, перегруппировавшись, мастер тайцзицюаня дальше толкает его в ту же сторону, окончательно выводя из равновесия. Он может также одновременно подставить противнику подножку, сбивая его с ног.

Падение считается поражением, так как тайцзицюань получил первоначальное развитие в военное время. В древности на поле боя падение фактически означало гибель: сбитый с ног воин обычно оказывался убитым, ему практически никогда не удавалось подняться.

Можно ли с помощью тайцзицюаня победить в поединке с превосходящим по силе противником, или бывают ли чудеса?

Тайцзицюань развивает способности использовать перенаправленную силу противника, а не прямую силу противодействия, что делает его довольно полезным в поединке с более сильным противником.

YouTube Трейлер

Обучение тайцзицюаню, как и любому другому виду единоборств, сочетается с упражнениями на развитие выносливости, силы и гибкости. Профессиональные тренировки по тайцзицюаню начинаются с бега на расстояние от 800 метров до нескольких километров и включают в себя огромное количество растяжек. Без растяжки, сильных ног и рук невозможно даже правильно выполнять формы тайцзицюаня, не говоря уже о применении техники борьбы.

Некоторые школы тайцзицюаня используют при тренировках тяжёлый металлический шар весом 10-25 кг, перекатывая который с руки на руку, спортсмен учится сохранять равновесие и определять направление силы тяжести. Занятие отнюдь не из лёгких!

Хотя в спортзалах тайцзицюань часто преподносится как средство фитнеса, мастера-профессионалы отличаются мощными накаченными ногами, особенно выше колен.

При равенстве уровней техники решающим фактором в единоборствах всё же является вес тела и сила спортсмена: побеждает тот, кто тяжелее и сильнее. Большинство мастеров тайцзицюаня люди отнюдь не худые и даже с животиком: ведь именно в животе, чуть ниже пупка, находится знаменитый «даньтянь» (丹田), т.е. центр тяжести и основа устойчивости борца.

Чудеса, когда миниатюрная девушка побеждает богатыря, бывают, к сожалению, только в кунг фу фильмах.

Впрочем, недавно величайший современных мастер тайцзицюаня Чэнь Сяован (陈小旺)продемонстрировал на Центральном китайском телевидении нечто похожее на чудо: он сдержал напор мощного богатыря, известного своей способностью голыми руками толкать вперёд стоящие грузовики.

YouTube Трейлер

Кому стоит заниматься тайцзицюанем? 

Если Ваша цель – научиться «драться», то тайцзицюань, очевидно, не самый быстрый путь.

В то же время, даже если вы уже достигли неплохого уровня в области, к примеру, санды или тайского бокса, ознакомиться с тайцзицюанем всё-таки стоит: вполне возможно, что он поможет вам познать новые вершины техники.

Если же вашей целью является оздоровление и фитнес, то тайцзицюань несомненно положительно скажется на осанке и состоянии вашей нервной системы.

Кстати, несмотря на кажущуюся простоту движений, тайцзицюань требует гибкости голеностопных суставов и даёт сильную нагрузку на колени. Перед началом занятий нужно обязательно делать разминку, разогревая мышцы и суставы. На начальном этапе не стоит приседать слишком низко. А если боль в области голеностопных суставов или коленей всё-таки возникнет, то нужно хорошенько разобраться, что вы делаете неправильно.

Продолжение следует.
В следующих частях серии «Познать загадочный тайцзицюань» — эксклюзивные интервью с самыми известными в Китае мастерами тайцзицюаня стиля Чэнь.

Как и многие из нас в Китае, я занималась разными видами китайских и японских единоборств, в том числе айкидо, санда, «южный кулак» нанцюань и тайцзицюань стилей Чэнь и Ян. Имею 4 дан Китайской Ассоциации Боевых Искусств (中国武术协会四段认证). Имею золотые, серебряные и бронзовые медали десятков соревнований по кунг фу, в том числе, на родине тайцзицюаня в провинции Хэнань. На протяжении нескольких последних лет занимаюсь исследованиями истории и современности тайцзицюаня стиля Чэнь.

Комментарии | Оригинал статьи в Магазете.

Как мало женщин!

Участвую в одной конференции в Китае.
Вот так выглядит президиум.

Наконец-то вышла выступать женщина.

После Европы и США мне это так бросается в глаза.
Хотя среди молодых преподавателей и студентов уже очень много девушек.

Posted via LiveJournal app for Android.


Log in